(эта страница находится в разделе «Патология и итоги»)
Итоги деятельности Европейского союза катастрофичны. Как мы к этому пришли? Возможны несколько объяснений. Идеологическая слепота? Кризис капитализма? Некомпетентность руководителей? Накопление ошибок? Или преднамеренный замысел? Эта последняя гипотеза изучается реже всего. Именно её мы и рассмотрим здесь.
Психиатрия описывает антисоциальное расстройство личности, иногда называемое социопатией. Его основные черты: манипулятивность, цинизм, поверхностное обаяние, отсутствие раскаяния, высокомерие, отсутствие эмпатии, нарушение прав других людей, пренебрежение правилами, нарушение социальных норм. В крайних случаях это расстройство может доходить до преступного поведения, вплоть до удовольствия от страданий других.
Опираясь на это психическое расстройство, доктор Лобачевский опубликовал книгу о патократии (переведена на Западе в 1984 году). В условиях патократии руководителями движет воля к власти, к хищничеству, дух мести, желание причинить вред. Национальный интерес больше не имеет значения. Законы обходятся. Обществу навязывается собственный закон правящей верхушки ради удовлетворения жажды власти. Страна используется как источник добычи. Патократическая система не колеблется прибегать к запугиванию и даже к войне. Человеческая жизнь больше не имеет никакого значения.
Патократия утверждается в материалистическом, беспечном и индивидуалистическом обществе, утратившем свои ценности и ориентиры.
Трудно признать, что политическая система стремится навредить населению. К гражданской апатии добавляется отрицание. Индустрия развлечений и общество потребления усиливают это отрицание. Это связано с когнитивной слепотой.
Патократия может обходить демократию и результаты референдума (2009 год). Она может организовывать сфальсифицированные референдумы и нечитаемые договоры (Маастрихт, Европейский конституционный договор, Лиссабон). Она может вводить социальный контроль (Covid-19). Она может порождать массовую задолженность или финансовое разграбление (2008 год, затем Кипр в 2013 году). Она может разрушить страну (Грецию). Она может развивать русофобию с риском третьей мировой войны.
Книга Лобачевского датируется 1984 годом (год её издания на Западе). С тех пор несколько работ затрагивали эту тему:
Книга The Fourth Turning (Штраус и Хау, 1997) описывает циклическое развитие обществ. Каждый цикл длится около 21 года и включает 4 фазы. Последняя фаза опасна. Она может привести либо к обновлению общества и институтов, либо к катастрофе, вплоть до цивилизационного краха. По мнению авторов, эта четвёртая фаза началась примерно в 2005 году в США. Этот тезис не является общепризнанным. Тем не менее его можно применить к Европейскому союзу, чтобы отследить нарастание процесса разрушения:
Европейская патократическая система объясняет катастрофические итоги деятельности Европейского союза. Она опирается на несколько столпов:
Эти составляющие образуют тесно переплетённую систему. Что касается России, ЕС, НАТО, финансовый сектор, военно-промышленный комплекс и медийная пропаганда взаимно усиливают друг друга:
С 1984 года, и особенно активно с 2008 года, три ряда фактов сходятся к одному и тому же выводу.
Первый касается демократии. Проект Спинелли отодвигается в пользу Единого акта. Европейский конституционный договор, отклонённый на референдумах во Франции и Нидерландах в 2005 году, возвращается почти в неизменном виде в форме межправительственного договора — Лиссабонского договора. Народное голосование таким образом намеренно обходится. Наиболее структурообразующие экономические решения закрепляются на конституционном уровне. Они выводятся за рамки демократической дискуссии и передаются неизбираемым институтам. Колин Крауч называет это «постдемократией»: внешние атрибуты всеобщего избирательного права сохраняются, но суть политического выбора конфискуется. Это выходит далеко за рамки простого дефицита демократии.
Второй касается европейской экономической архитектуры. С Маастрихтом, а затем с Лиссабоном государства-члены отказываются от своего денежно-кредитного суверенитета. Вынужденные занимать средства на финансовых рынках, они постепенно оказываются в ловушке структурной задолженности. В то же время налоговая оптимизация и уклонение от налогов допускаются и даже организуются внутри самого Союза. Такие страны, как Люксембург или Ирландия, служат легальными платформами для налогового разграбления, оцениваемого в несколько сотен миллиардов в год (по данным Цукмана). Результат: истощённые государственные доходы, долг, представляемый как техническое ограничение, а не как политический выбор, и социальные сокращения, навязываемые как единственный возможный выход. Некоторые называют это «starve the beast» («уморить зверя голодом»).
Третий касается геополитики. Между 1991 и 1999 годами открывается историческое окно для создания общей архитектуры безопасности между Европой и Россией. Это окно методично закрывается: война НАТО против Сербии, последовательные расширения НАТО к границам России, использование украинского конфликта в чужих интересах в ущерб экономическим и оборонным интересам самой Европы. Результат: Европа, вовлечённая в логику конфронтации, несущая основную часть издержек ради интересов, которые не являются её собственными.
Эти три ряда фактов можно было бы объяснить по отдельности — идеологической слепотой, некомпетентностью или захватом частными интересами. Но их сходимость начиная с 1984 года, при неизменных бенефициарах и неизменных проигравших, требует более широкой гипотезы. Является ли эта система результатом скоординированного замысла или постепенно институционализировавшегося совпадения интересов? На этот вопрос трудно дать однозначный ответ, и его трудно принять части населения. Но последствия, бенефициары и способность системы нейтрализовать любое внутреннее сопротивление сами по себе наблюдаемы и документально подтверждены. Именно это позволяет обозначить понятие патократии.
Социальный контроль по китайскому образцу представляет собой наиболее завершённую и явную форму патократии, применённую к управлению населением. На Западе существуют эквиваленты: цифровая слежка, управление через страх. Они производят сопоставимые эффекты, но в менее заметных формах, что делает их более трудными для выявления и оспаривания.
Существует ещё одна гипотеза — психологического и коллективного порядка: соответствие между когнитивной слепотой населения и её политическим воплощением.
Разум остаётся в плену до тех пор, пока не признаёт свою тень (юнгианский взгляд) или пока остаётся в неведении (буддийский взгляд). Именно эта когнитивная тюрьма порождает страдание на индивидуальном уровне.
Европа строилась в условиях непрозрачности. Её измерение оставалось чисто экономическим и материалистическим, движимым технократическими правилами. Она не определила цель в терминах человеческих ценностей. Она сохраняла демократический фасад, утрату смысла и геополитический дрейф. Это конструкция, лишённая смысла, скрывающая человеческое измерение. Ей не хватает исторической ясности в отношении собственного прошлого: гордость за былую гегемонию, чувство морального превосходства, страх упадка. Она по-прежнему не способна подвергнуть себя сомнению: изъяны конструкции, демократический фасад, дрейф в сторону социального контроля, незнание взаимозависимости в международных отношениях. Её тень, таким образом, действует исподволь. Она проецируется вовне через конструирование врага — России. Результатом становится тюрьма, порождающая коллективные страдания: ухудшение условий жизни населения Европы, дрейф в сторону войны.
Эта тюрьма порождает реальные кризисы. И в то же время эта отклонившаяся от нормы Европа — не что иное, как гигантская проекция нашей собственной внутренней, индивидуальной тюрьмы на европейскую карту. Европейскому проекту нужна добродетельная цель, выходящая за рамки простой бухгалтерской логики. Ему нужна историческая ясность, чтобы противостоять своему прошлому и интегрировать свою тень. Ему нужны сотрудничество, всеобъемлющая безопасность (Хельсинкские соглашения, Парижская хартия, Стамбульские договорённости), живая демократия и гуманизация наших обществ через возвышение экологии духа.
Общество, отказывающееся видеть — из страха, отрицания или комфорта, — создаёт условия, благоприятные для возникновения системы, которая организует и увековечивает эту слепоту.
Нет коллективной слепоты — нет патократии.
Именно в этом смысле политическая трансформация неотделима от внутренней трансформации — индивидуальной и коллективной. Внешний мир отражает коллективное внутреннее состояние. Устойчивая трансформация должна поэтому действовать на обоих уровнях одновременно.
Изменить(ся): это внутренняя работа, юнгианская индивидуация, преображение самого себя — выход за пределы собственной когнитивной и эмоциональной слепоты.
Гуманизировать: это коллективное и политическое воплощение этой трансформации — Европа, воплощающая человеческие ценности, а не патократическую систему.
Речь, таким образом, идёт о содействии появлению сознательного меньшинства, достаточно ясно мыслящего, чтобы подготовить более масштабную трансформацию, когда кризис сделает её неизбежной.
Представим себе, что начинается война против России и приостанавливаются выборы. Если сойдутся следующие условия:
то мы окажемся в тоталитарной системе. Этот переход произошёл бы исподволь, поэтапно. Подобную градацию уже можно наблюдать: остракизм в отношении противников обязательной вакцинации, связанной с мРНК-инъекциями, не прошедшими долгосрочных испытаний, во время кризиса Covid-19. В масштабе этого явления всё начинается с простого желания отстранить или подвергнуть остракизму противников этих новых генных инъекций. Это может закончиться криминализацией противников войны и их заключением под стражу, когда государственное насилие будет открыто применяться против инакомыслящего гражданского населения. История показывает, что такой переход выстраивается шаг за шагом, вплоть до точки, после которой отступление становится трудным.